Шахматы и искусственный интеллект XVIII века
В XVIII веке существовал автомат, который мог обыграть человека в шахматы. И хотя в результате выяснилось, что это не первый образец искусственного интеллекта, а изящная мистификация, эта машина была по-своему гениальной, пишет американский обозреватель Адам Гопник.
В последнее время я много думал о Турке. Знаю, звучит очень по-старосветски. "Что вы думаете о турках?" - мог спросить какой-то почтенный британский чиновник своего коллегу в 1860-х годах, имея в виду Оттоманскую Порту, российские планы на нее и прочее.
Но Турок, о котором я думаю, одновременно и старше, и младше: речь идет о знаменитом шахматном автомате XVIII века, недавно блестяще реконструированном в Калифорнии. А думаю я о нем, потому что ... - собственно, есть несколько причин, которые вытекают одна из другой: начиная с шахматного турнира претендентов, который проходит в Лондоне на этой неделе, и заканчивая отъездом в колледж моего 18-летнего сына.
Для тех, кто ничего не знает о Турке, коротко о нем расскажу. Желающих узнать больше могу отослать к замечательной книге Тома Стэндэджа.
Турок впервые появился в Вене в 1770 году. Выглядел он так: сверху на приличного размера тумбочке лежала шахматная доска, за которой сидела деревянная фигура усача в турецкой одежде.
Оператор по имени Иоганн Мельцель показывал Турка за деньги. Собрав аудиторию, он открывал дверцу тумбочки и демонстрировал ее внутренности - поразительный часовой механизм. Затем закрывал их и приглашал любого сыграть с машиной в шахматы. Автомат - робот, как назвали бы его мы, - внимательно следил за ходом противника, рассуждал, а потом поднимал механическую руку и... пусть неуклюже, но делал ответный ход.
Турок стал сенсацией.
Перед тем, как сгореть в Нью-Йорке в 1850-х годах, он переиграл со всеми - от Бенджамина Франклина до Наполеона (по крайней мере, так утверждают). Искусственный интеллект предстал перед людьми XVIII века в феске, цокая, как крокодил, который гонялся за капитаном Крюком.
Поспешу сообщить: это был обман, точнее, искусный фокус. После того, как Мельцель демонстрировал машину, в нее на доске с хорошо смазанными колесиками бесшумно въезжал человек. Зрители, обманутые часовой машинерией, не замечали, что в камере было достаточно места для шахматиста, хотя тому и приходилось сидеть согнувшись.
Теперь о том, почему меня так заинтересовала эта история. На то есть несколько причин. Во-первых, странная слепота человеческого разума. Современники Турка должны были бы понимать: настоящая шахматная машина не возникла бы на пустом месте, у нее должно было быть много предтеч. Для того, чтобы появился механический турок, умеющий играть в шахматы, сначала должен был появиться механический грек, умеющий играть в шашки.
Конец XVIII века был эпохой автоматов. Существовали программируемые ткацкие станки и механические птицы. Но они повторяли один и тот же узор или песню снова и снова. И то, что шахматная игра - совершенно другой вид творческой деятельности, для людей XVIII века было столь же непонятным, сколь очевидно для нас.
Людей обмануло то, что они, как всегда, стремились к красивой и элегантной разгадке, в то время как правильной была циничная и безобразная.
Прадед современной информатики Чарльз Бэббидж тоже видел Турка. И хотя он понял, что это, скорее всего, трюкачество, но при этом задумался: как построить машину, которая на самом деле умела бы играть в шахматы? И его "разностная машина" - первый компьютер - появилась именно благодаря его вере в красивую разгадку.
Это наше свойство: нам хочется, чтобы загадка решалась не только правильно, но и красиво. Когда нам случается тайна, мы верим, что она полна внутренней красоты. Увидев неприступную башню, мы автоматически предполагаем, что в ней - принцесса.
Без сомнения, есть много вещей - происхождение Вселенной, природа сознания, возможность путешествий во времени - которые кажутся неясными нам, но станут очевидными в будущем. Но я уверен, что их механизмы также окажутся неуклюжими и безобразными; не столько духовными, сколько техническими. Наше сознание, так сказать, имеет свои доски на колесиках и скрытых шахматистов.
Поразило меня и другое. Хотя некоторые искали красивую разгадку, в то время как нужно было искать циничную, многие, например Эдгар Аллан По, догадались, что Турок - это просто коробка с шахматистом внутри.
Но этих людей сбила с толку личность игрока. Где изобретатель нашел карликового гения шахмат, думали они. Или в машине сидит ребенок?
Даже если поверить в то, что игрок - взрослый, кем мог быть этот таинственный мастер?
На самом деле внутри Турка сидели обычные шахматисты, мастерские, но не гениальные. Они постоянно менялись, и были довольно бедными, чтобы согласиться провести неделю или месяц в душной коробке. Мельцель находил их прямо по дороге, так же, как Чак Берри нанимал себе музыкантов.
Итак, настоящая гениальность изобретателя заключалась не в том, чтобы построить шахматный автомат. Просто он первый заметил, что в современном мире - больше мастеров, чем кажется, что талант легко доступен и часто готов работать задешево.
Я думаю, дело в перекосе, который нам почему-то очень трудно разглядеть. Мы переоцениваем уникумов и недооцениваем мастеров. Людям трудно было разгадать загадку Турка отчасти потому, что они неправильно оценивали свободное пространство кабины, но и потому, что представляли себе бог знает что о шахматисте.
Мы всегда переоцениваем разницу между чем-то совершенным и просто очень хорошим. Футболист, неумелый удар которого мы освистываем, на самом деле играет лучше, чем кто-либо, кого мы знаем.
Те немногие люди, которые, как Мельцель, все же понимают, что на рынке труда много мастеров, которые лишь немногим уступают горстке лучших, хорошо на этом наживаются. Лучшие спортивные менеджеры - это те, кто знает, что таланту всегда можно найти замену. Вершины успеха добивается тот, кто может посадить Бекхэма на скамейку запасных, а не тот, кто на него молится.
А как насчет горстки лучших - настоящих, бесспорных звезд? Уникальными их делает не столько виртуозность, сколько какое-то странное своеобразие, индивидуальность.
Боб Дилан начинал как плохой музыкант, а затем провел 10 000 часов в репетициях. Это не сделало его лучшим исполнителем. Это сделало его Бобом Диланом. Но надо добавить, что гении, как напоминают нам примеры Бобби Фишера или Майкла Джексона, часто несчастны, словно пространство, необходимое для души, занято в них часовым механизмом.
Наши дети это чувствуют, когда пытаются достичь мастерства в чем-то.
Мой сын, который в детстве неплохо играл в шахматы, сейчас увлекся гитарой. Недавно он пошел со мной на вечеринку, где играл маленький джазовый ансамбль. По просьбе заказчиков музыканты оделись в стиле 20-х годов. Мой сын показал на гитариста, вынужденного в смешных гетрах бренчать нелепые аккорды ради заработка, и сказал: "Папа, этот человек играет гораздо лучше, чем кто-либо, с кем я выступал".
Это печальная загадка мастерства, которую мы пытаемся объяснить детям. Делать сложные вещи - очень трудно; научиться делать сложные вещи - очень важно, а после того, как вы научитесь - будете постоянно встречать тех, кто делает эти вещи лучше. И утешать вас будет лишь то, что абсолютные мастера в душе часто несчастны. Мне кажется, это мудрый подход.
