Валерий Панюшкин: кризис журналистики обусловлен популярностью социальных сетей
Гость 19-го Форума издателей во Львове, российский журналист Валерий Панюшкин поделился с ВВС Украина своими мыслями о том, почему журналистика находится в кризисном состоянии, чем украинские медиа отличаются от российских, и почему ему кажется, что Украина отстает от всего остального мира.
ВВС Украина: На 19-м Форуме издателей во Львове Вы провели лекцию "Журналисты как паразиты". На чем они, по-вашему, паразитируют?
Валерий Панюшкин: Я думаю, что это - эффект интернета, социальных сетей и так далее. Раньше мы могли дать новость первыми. Рассказать что-то, что никто не мог, что никто не знал. Теперь это невозможно, потому что на месте события любого обязательно оказался кто-то, кто уже снял на видео мобильным, уже выложил это в интернет, уже описал, уже есть отзывы.
И вот тут как раз начинается конкуренция между журналистами, и эта конкуренция - глубоко паразитическая, потому что описывая некое явление, объясняя что-то, что происходит, даете какое-то сложное объяснение, то вас не понимают, вы не получаете достаточное количество "лайков" в Фейсбуке. Потому что ситуация, которую вы описываете, сложная. А если вы описываете ее банально, то вы получаете много "лайков". Поэтому выигрывает тот, кто работает в журналистском смысле хуже.
ВВС Украина: Чем это грозит? Ведь журналистика по определению должна обслуживать некие информационные запросы масс. В то же время получается, что чем более она массовая, тем менее она журналистика. Как здесь найти баланс?
Валерий Панюшкин: Я не знаю. Баланс между массовостью аудитории и простотой текста каждый человек выбирает для себя сам. Если ты хочешь, чтобы тебя смотрели миллионы людей по всему миру, нужно заниматься футболом. Если ты хочешь играть в шахматы, ты должен отдавать себе отчет в том, что миллионы не будут размахивать шарфами и орать "Кас-па-ров!!!".
ВВС Украина: Будут, но на митинге.
Валерий Панюшкин: Да, и все равно не миллионы. Вот, собственно, и весь выбор. Журналистика – это очень личный выбор. Этот выбор надо делать каждый раз. Не то, что там один раз выбрал и все. Обстоятельства могут быть разные, меняется личность, изменяются обстоятельства, изменяется все. Вот Ксения Собчак значительно популярнее и богаче, чем я. Мне, конечно, хочется популярности и денег. Но не настолько, чтобы стать Ксенией Собчак. Да я и не смогу стать Ксенией Собчак. Я делаю то, что мне интересно и так, как мне представляется верным. И это как-то обеспечивает мне некую нормальную жизнь.
ВВС Украина: Вы видели несколько разных режимов и несколько разных периодов журналистики. На ваш взгляд, как соотносится журналистика с властью в стране?
Валерий Панюшкин: Мне кажется, тут очень опосредованная связь. Потому что в весьма тоталитарном Советском Союзе была прекрасная журналистика. Были Щекочихин, Грановский и так далее.
Мне кажется, дело тут не во власти, а в людях. В том, насколько люди заинтересованы в том, чтобы что-то узнать. Вернее так: журналистика ведь продает людям не только новости, она продает людям их образ, понимаете? Не образ журналистов, а образ читателей.
На этом во многом был основан успех газеты "Коммерсант", которая когда только начала выходить, в каждом номере публиковался индекс Доу-Джонса. Газета выходила раз в неделю. Индекс Доу-Джонса публиковался в ней позавчерашний. Зачем? Никто в России не торговал ни на какой бирже. Но читателям "Коммерсанта" тогдашнего, вот этим кооператорам, шашлычникам и лотошникам, было важно ощутить себя бизнесменами. Вот он выходил из своей шашлычной, открывал газету "Коммерсант" и говорил: "Доу Джонс-то как упал, а? Ай-яй!". Теперь он действительно следит за индексом Доу-Джонса. Теперь у него есть банк, у него есть акции. Ему продавали его будущего.
ВВС Украина: А сейчас что продают?
Валерий Панюшкин: В том-то вся и штука, что не совсем понятно. Проблема сегодняшнего кризиса журналистики заключается в том, что мы не очень понимаем, какими мы хотим быть. Это, кстати, очень заметно и в Украине тоже. Мы хотим быть какими?
Один из наиболее таких ярких, удачных и почему-то неработающих примеров - Микола Вересень. Вот человек, который говорит: "Я - украинский Ларри Кинг", в подтяжках, все как надо. Мы вот сейчас, вот у нас будет как в Америке, но только…
Я тут вчера пошел ужинать и обнаружил в меню совершенно прекрасную вещь, которая называлась "Карпаччо з сала" (смеется). Вот мы хотим карпаччо з сала! Вы знаете, в этом есть какая-то степень… Да, "мы сами с усами", но мы в мировом контексте. Это очень здорово, потому что это работает: "Алё, ребята, у нас тут есть свой язык, культура своя. Сало - это правда вкусно, ну алё…".
ВВС Украина: И что Микола Вересень?
Валерий Панюшкин: И вот Микола Вересень был как-то страшно популярен. Еще я это видел. Идешь по Киеву и отовсюду "Пан Микола!". Ходить с Миколой по городу было невозможно. Сейчас уже легче. Что-то там не получилось. Я не очень понимаю что. Вот этого видения, этого визионерства себя в будущем нету. Это очень жалко.
Здесь в Украине мы были свидетелями такой странной вещи, если говорить о журналистике: "вот мы можем делать все, что угодно, но при этом давайте все-таки позовем журналистов из Москвы. Они там старше все-таки. Из Москвы как-то знаете, все-таки…"
О’кей. У нас нет своих журналистов, давайте тогда позовем лучших в мире. Почему Шустера? Что, в мире нет никого лучше, что ли? Мы сами не умеем делать современную мировую журналистику - давайте позовем лучших консультантов в мире. Пусть они нас научат на английском языке, на французском языке. На русском языке легче, потому что мы все знаем русский.
Когда в Чили к власти пришел Августо Пиночет, он сказал: "Значит, так. Мы, ребята, ничего не понимаем в экономике. Я вообще военный. Поэтому давайте-ка вот этих чикагских мальчиков, которые понимают про экономику, и пусть они тут работают". Почему в Украину не пригласить чикагских мальчиков, непонятно совершенно, да? Причем, насколько я понимаю, чикагские, так сказать, мальчики после победы Оранжевой революции стояли там наизготовку и ждали. Экономисты, политологи, специалисты пиара, журналисты, я думаю, приехали бы.
Но президент Ющенко подумал, что чикагские мальчики – это хорошо, конечно, только все они должны быть моими кумовьями при этом. (смеется.) Здесь, конечно, упущена уникальная возможность большого такого рывка – и экономического, и культурного, и всякого. Ну, точно также как такая же возможность была упущена в России после 91-го года, а потом после 96-го еще раз упущена.
ВВС Украина: А вот кроме этого комплекса неполноценности, который вы диагностировали у украинских журналистов, в целом вы видите какие-то различия в медиа в Украине и в России, в их миссии в обществе, в их отношениях с властью есть какая-то разница?
Валерий Панюшкин: Вижу, да. Медиа в Украине значительно свободнее от власти, чем в России. Но при этом значительно продажнее. То есть, в России заказчикам журналистских текстов является власть, только власть и больше никто. Ну, за исключением двух-трех оппозиционных каких-то средств массовой информации. В Украине заказчиком журналистских текстов является кто угодно, кто дал денег журналисту. Куча заказных текстов, которые проходят даже не через главного редактора. Ну это же видно, я ведь отличаю заказной текст от не заказного. То есть, видно, что вот журналист устроил себе хутор маленький, ну и как-то руководство издания смотрит на это сквозь пальцы.
А в итоге люди теряют влиятельность средств массовой информации катастрофически. Если в России средства массовой информации не влиятельны потому, что они слушают Путина, то здесь они не влиятельны, потому что они слушают кого угодно. И вот это ощущение, что люди верят средствам массовой информации, можно потерять очень быстро, а зарабатывается оно очень долго. Или в момент катаклизма некоего. Во время Оранжевой революции влиятельность средств массовой информации была фантастической, и это действительно влияло и выводило людей на площадь, заставляло их меняться. То есть, в чем отличие средств массовой информации в России и на Украине от партийных средств массовой информации во Франции, в Англии? Здесь, на Украине и в России, можно врать…
Вот у меня есть некая сложившаяся система взглядов, которая предполагает, что безопасность главы государства значительно менее ценная вещь, чем жизнь человека. Поэтому когда из-за кортежа Путина скорая не успевает довезти человека, и он помер, то есть люди, которые реально думают, что да, конечно, человека жалко, но это же глава государства. Что тут поделаешь? И даже не в том дело, что это Путин, а просто – безопасность главы государства. Тут, понимаете, человек, а тут в машине ядерный чемоданчик едет. Вот он сейчас остановится, подбежит, понимаете, Шамиль Басаев, выхватит этот ядерный чемоданчик, да как шмальнет - и всем хана. Это логика, вполне имеющая право на существование. А есть моя логика, которая заключается в том, заменить одного президента другим президентом мы можем, а оживить человека, который помер, мы не можем. Поэтому, конечно, если я, например, пишу об этом, - у меня есть такой взгляд. Но понятно, что писать я должен, опираясь на факты. Я должен узнать, какие там законы есть по этому поводу, правильно или неправильно инспектор ГАИ получил инструкцию остановить скорую помощь и пропустить кортеж, на основании каких законов он это делал, мог ли он отказаться, является ли этот приказ преступным и так далее. Дальше я иду, конечно же, в факты, а не в свой взгляд на это дело.
ВВС Украина: Вы говорите о том, что все, что касается журналистской профессии, можно уместить в полтора часа. Если бы сделать три основных тезиса из этой полуторачасовой лекции по журналистике, что это были бы за тезисы?
Валерий Панюшкин: Первый тезис: мы не сообщаем информацию, мы рассказываем историю. Второй тезис: есть правило рассказывания истории. Эти правила продиктованы не политической обстановкой и не экономической, эти правила продиктованы языком. Дальше начинается изучение правил языка. То есть, письменного языка, которым журналист пишет. Телевизионного языка, которым он говорит. Вот, собственно, и все.
ВВС Украина: В чем отличие истории от новости, на ваш взгляд? Мы не сообщаем новости, мы рассказываем истории. Ключевое что?
Валерий Панюшкин: В истории есть смысл. В новости смысла нет. Например, глава государства избил мальчика. Новость? Новость. Но не история.
ВВС Украина: А что надо сделать, чтобы была история?
Валерий Панюшкин: Доразвить эту новость до такой степени, чтобы в ней появился смысл. Например: глава государства ехал по городу и увидел, как 14-летний мерзавец-скинхед бьет девочку в вышиванке. Выскочил и сам – ну, понятно, что у него там охрана была, - но он сам отметелил этого козла, потому что ну нельзя же вот так...
ВВС Украина: Какое самое главное впечатление у вас от публики, с которой вы во Львове столкнулись?
Валерий Панюшкин: Главное впечатление – люди очень медленно разговаривают. Я, заика, разговариваю и то значительно быстрее. Это важно.
А вообще как-то все так…. Мир движется быстрее, чем вы. Это в самом деле так. В этом, без сомнения, есть прелесть. Вот сейчас (14 сентября 2012 г. – ред.) мы пойдем обсуждать книжку Зонтаг "Болезнь как метафора", и Александра Коваль (президент Форума издателей. – ред.) говорит, что это будет интересно, что там люди придут… Невозможно представить себе, чтобы кто-то в Москве обсуждал "Болезнь как метафора" Зонтаг, вышедшую 20 лет назад. И это очень жалко, потому что тут реально есть про что поговорить. И это интересно. Но вот это отсутствующее во Львове желание удержаться во что бы то ни стало за какими-то трендами, оно очень милое. Мы можем долго раздавать какие-то дипломы каким-то книжкам. И это очень хорошо - с одной стороны. С другой – ведь есть же мир, в нем что-то происходит, есть какие-то вещи, которые обсуждаются, можно же их пообсуждать. Если мы хотим про болезнь, почему мы обсуждаем книгу Зонтаг, которая вышла 20 лет назад, а не Джонатана Франзена про это же самое, которое вышло в прошлом году? Я думаю, разница в скорости. Здесь нет ощущения того, что Украина является частью мира.
