Петербург-1914: дверь в иной век

В последние мирные месяцы 1914 года Санкт-Петербург был полон имперской пышности и самой жалкой бедности, утопических надежд и предчувствия надвигающейся беды.

Я никогда в жизни не встречал человека, который гордится своей кухонной дверью так, как Фируза Сеидова: настолько, что она пригласила меня специально полюбоваться на эту дверь.

Поезд из Москвы прибыл рано утром. Еще не проснувшийся Петербург встретил меня темнотой и пронизывающим холодом.

В своей квартире на Литейном проспекте гостеприимная Фируза на скорую руку приготовила завтрак: черный хлеб с толстыми ломтями сыра и обжигающий зеленый чай.

И вот мы сидим за кухонным столом и едим бутерброды. Передо мной та самая дверь.

На взгляд непосвященного, в ней нет ничего особенного. Старые доски потеряли первоначальный цвет и испещрены пятнами и царапинами. Я про себя подумал, что дверь не мешало бы покрасить.

Но когда Фируза начинает рассказ, я понимаю, что это не просто тертое временем дерево, а магический портал, ведущий в золотой век.

"Кто только не бывал на этой кухне, - говорит она. - Царь Николай приходил награждать шахматистов. Конечно, гордость испытываешь: сюда, ко мне… Ну, меня, конечно, еще не было. [Композитор] Сергей Прокофьев тоже играл здесь в шахматы".

Фируза показывает старую черно-белую фотографию, на которой изображены два человека, углубившиеся в шахматную партию. На заднем плане я узнаю ту самую дверь.

Сто лет назад в нынешней квартире Фирузы Сеидовой располагалось Санкт-Петербургское "Общество любителей шахматной игры". Дверь, ведущая на кухню - единственное, что сохранилось от первоначальной обстановки.

Весной 1914 года "Общество любителей шахматной игры" в ознаменование своего 10-летнего юбилея организовало турнир с участием ведущих шахматистов планеты. Представители Австро-Венгрии отказались приехать из-за натянутых отношений между Веной и Петербургом. Но и без них список оказался внушительным.

Главной знаменитостью был представлявший Германию Эммануил Ласкер, к тому времени владевший мировой шахматной короной около 20 лет. Вызов чемпиону бросила восходящая звезда, молодой кубинский дипломат Хосе-Рауль Капабланка. Характеры и стиль игры у них были совершенно разные: нервного импровизатора Ласкера пресса именовала "поэтом шахматного поля", а Капабланку - "человеком-машиной".

Россию представлял еще один будущий чемпион мира, неудержимый в атаке Александр Алехин, США - великий шахматный тактик Фрэнк Маршалл, Британию - безумно талантливый, но сильно пьющий Джозеф Блэкберн из Манчестера по прозвищу "Черная смерть".

И все эти легендарные титаны склонялись над доской здесь, в квартире Фирузы Сеидовой.

На целый месяц Европа забыла обо всем, кроме шахмат. О каждом ходе и каждом событии на турнире любителей оповещали толпы репортеров.

Помещение оказалось слишком мало, чтобы вместить всех желающих наблюдать за игрой.

"Зрители набились, как сельди в бочку. Они вытягивали шеи, становились на цыпочки, взбирались на стулья, бесцеремонно тесня друг друга. Непрестанное курение, как в покойницкой, где режут трупы", - описывала атмосферу во время партии между Ласкером и Капабланкой 13 апреля петербургская газета "Новое время".

У всех было ощущение, будто происходит нечто более значительное, чем просто интеллектуальный поединок, будто шахматы способны изменить мир к лучшему.

"Благородное искусство шахмат несет идею всеобщего мира", - всерьез утверждала газета "Копейка".

Ласкер в интервью журналу "Речь" пошел еще дальше, уверяя, что шахматисты в ходе напряженной умственной работы создадут "новые ценности" для человечества.

Даже "поэты шахматного поля" и "люди-машины" иногда нуждаются в отдыхе. Организаторы устроили для участников турнира экскурсию по Санкт-Петербургу, самому космополитичному городу империи, созданному с единственной целью: сделать Россию похожей на Европу.

Дворцы строились по французским, итальянским и немецким образцам, каналы призваны были напоминать Амстердам и Венецию. Даже название, данное Петром I, звучало больше по-голландски, нежели по-русски.

Два века архитекторы, инженеры, кораблестроители и владельцы магазинов со всей Европы устремлялись сюда, чтобы принять участие в небывалом проекте: вестернизации России. Многие из них пустили здесь корни, а этнические общины и их культура прочно вплелись в ткань столичной жизни.

Накануне мировой войны в городе было множество немецких колбасных лавок, австрийских пекарен и английских кондитерских. В главном гастрономе, Елисеевском, реклама продуктов дублировалась на французском и немецком.

Большинство вошедших в моду "синематографов" имели экзотические, неславянские имена, вроде "Мажестик" или "Фоли Бержер", несшие в себе европейский шарм.

В 1914 году на Невском проспекте открылся грандиозный кинотеатр "Паризиана" - во всех отношениях примечательное здание с гигантской мраморной лестницей, невиданной раздвижной крышей, позволявшей в хорошую погоду наслаждаться фильмом под звездами, лепными украшениями а-ля Людовик XVI и - торжество прогресса! - телефонными аппаратами в ложах для богатой публики!

"Паризиана" олицетворяла то, чем Россия стремилась быть в 1914 году: стремительно поднимающейся мировой державой, лидером инноваций, промышленности и культуры.

Я попытался найти ее на Невском. Увы, от былого великолепия не сохранилось ничего. На месте грандиозного кинозала стоит магазин шведской одежды. Впрочем, импортные свитера, носки и светильники - тоже часть петербургской традиции близости к Европе.

Я разговорился с охранником у входа в магазин. Он сказал, что, если я интересуюсь дореволюционными кинотеатрами, чуть дальше по проспекту есть один такой. Прохожу через узкую арку во двор - и вот она, скрытая жемчужина!

Над полукруглым зданием с классическими колоннами красуется вывеска: "Кинотеатр "Аврора". А изначально он назывался "Пикадилли", и, как и "Паризиана", был в 1914 году новым и знаменитым. Внутри я обнаружил самый роскошный кинозал, какой видел в своей жизни: с фресками и гигантскими китайскими вазами.

Если петербургские кинотеатры того времени кричали о богатстве, самоуверенности и амбициях, то демонстрируемые в них немые фильмы пронизывал дух разрушения и декаданса.

Главный герой картины "Жизнь в смерти", врач, был настолько одержим идеей навеки сохранить красоту жены, что убил ее и забальзамировал тело.

В фильме российского режиссера Евгения Бауэра честолюбивая белошвейка соблазняла богатого господина, вытягивала из него все деньги и выбрасывала на улицу. Герой кончает с собой, бессердечная молодая особа перешагивает через труп и уходит, не оглянувшись. На экране появляются титры: "Что ж, говорят, что увидеть мертвеца - к удаче".

Экран во многом отражал реалии тогдашней жизни. Петербург был городом изобилия, где за деньги можно получить что угодно: хоть американский кленовый сироп, хоть шубу из кенгуру. И он же был городом самой убогой бедности, домов без водопровода и канализации и массовых болезней.

Уровень смертности, самоубийств и уличной преступности был выше, чем в любой европейской столице. Газеты сокрушались по поводу нового явления со звучным иностранным названием "хулиганизм".

На заводах бастовали, шли аресты подозреваемых революционеров. Общество жило ожиданием каких-то событий, в моде были апокалиптические прогнозы один другого страшнее.

19 мая город подвергся небывалому нашествию стрекоз. Улицы и невская вода были покрыты слоем насекомых. Многие усмотрели здесь дурное предзнаменование.

Участники шахматного турнира не видели всего этого. Их возили на концерты и банкеты и одаривали памятными бокалами от Фаберже.

Поглощенные изощренной игрой ума, они могли сколько угодно считать, что меняют мир к лучшему. На самом деле мир изменялся без их участия, и совсем не так, как им хотелось.

За неделю до исчезновения стрекоз победителем турнира стал Эммануил Ласкер.

На лето было запланировано другое крупное шахматное состязание, в немецком Мангейме. В разгар турнира разразилась война.

11 российских участников были интернированы. Александр Алехин угодил в карцер за то, что смеялся в лицо охраннику.

Вскоре император Николай II переименовал Санкт-Петербург в Петроград.

Для мира и, в первую очередь, для России, начался кошмар.

Самым примечательным в жизни Петербурга 1914 года мне кажется то, что накануне катаклизма Россия находилась на пике культурного расцвета и творческой свободы. Художники, поэты и музыканты экспериментировали со словом, звуком и цветом так, как никогда раньше и впоследствии.

Центром притяжения для талантливой богемы было кафе "Бродячая собака", устроенное в винном погребе. Там до утра читали стихи и спорили об искусстве и политике.

Многие завсегдатаи "Бродячей собаки" кончили плохо. Осип Мандельштам погиб в ГУЛАГе, Владимир Маяковский и Марина Цветаева свели счеты с жизнью.

Сидя на кухне, Фируза Сеидова пытается предложить этому объяснение.

"Самые пышные цветы растения дают перед тем, как умереть, - сказала она, указывая на горшки на подоконнике. - Ухаживаешь, они не цветут, а когда чувствуют, что им плохо, живут во всю силу напоследок".