Приключения первого корреспондента Би-би-си в Москве

Би-би-си попыталась открыть в России корпункт еще во время Второй мировой войны, но смогла сделать это лишь через 20 лет – в 1963 году. Многое изменилось для "нашего человека в Москве" за прошедшие с того времени 50 лет.

Летом 1942 года Уинстон Черчилль прилетел в Россию, чтобы укрепить военный союз с Иосифом Сталиным.

"Мы продолжим рука об руку, как товарищи и братья, – заявил по прибытии в Москву Черчилль, – до тех пор, пока последние остатки нацистского режима не будут окончательно уничтожены".

И у боссов Би-би-си родилась идея. Если Англия и большевики вдруг стали лучшими друзьями, то, возможно, наступил самый благоприятный момент, чтобы основать в Москве корпункт? И они запросили разрешение у Советов. Ответ был краток: "Nyet!"

Заместитель руководителя службы новостей писал об этом в служебной записке: "Гендиректор и главный редактор побывали на днях у советского посла и ничего не добились. Посол был чрезвычайно холоден. У гендиректора осталось впечатление, что ничего из этой затеи не выйдет".

Против этой затеи возражал не только Сталин. В самом Би-би-си корреспондент по Центральной Европе считал, что открытие корпункта в Москве – "пустая трата времени и денег". Освещение событий в СССР было его работой, которую он выполнял из спокойной Вены, где можно было приятно проводить время, часами просиживая в уютных кафе.

В 1961 году он попытался похоронить идею целиком в служебной записке своему редактору: "В СССР невозможно получить ни официальную точку зрения, ни неофициальную реакцию на события, иначе как из газет, выходящих на следующий день. Об этом часто забывают в Лондоне, где предполагают, что корреспонденты всегда могут поговорить с пресловутым "человеком с улицы". Не получится. Возможность работать журналистом очень невелика, что не может не раздражать опытного профессионала".

Но с наступлением хрущевской оттепели, когда советская цензура чуть ослабла, искушение иметь постоянного корреспондента за железным занавесом стало непреодолимым. И в 1963 году Би-би-си, наконец, открыла бюро в Москве.

Выбор первого корреспондента был очевиден. Эрик де Мони не только имел богатый опыт работы за рубежом (до Москвы он работал в Вене, Бейруте и Вашингтоне), но также получил университетский диплом по русскому языку. Би-би-си купила ему машину, Humber Super Snipe темно-зеленого цвета, которую специально переоборудовали под холодные российские зимы. А чтобы справляться с московскими холодами, репортер привез с собой два важных предмета гардероба: замшевое пальто до пят от Moss Bros и сапоги, какие носят пилоты военно-воздушных сил Великобритании.

О своей московской работе де Мони написал книгу "Крик сквозь радиопомехи". К сожалению, он умер прежде, чем книга была опубликована. Но рукопись мемуаров читается, как сценарий фильма о Джеймсе Бонде. Особенно интересен рассказ о сенсационной встрече со шпионом – эксклюзивном интервью в 1964 году со знаменитым британским перебежчиком Кимом Филби.

Они провели шесть часов в гостиничном номере-люкс, в котором жил Филби, выпивая водку, вино и армянский коньяк. Сопровождавший Филби сотрудник КГБ все это время терпеливо прождал в коридоре. Но потом де Мони надо было принимать решение.

"Я проснулся на следующее утро в 9 часов с пульсирующей болью в висках и осознанием того, что оказался в трудном положении. Должен ли я отправить в Лондон сообщение о встрече с Кимом? Более того, могу ли я упомянуть о ней в разговоре с коллегами? Я знал, что у меня в руках – сенсационный материал, потому что, если не считать короткой встречи с корреспондентом Рейтер несколькими месяцами ранее, никто не встречался с Кимом и тем более не говорил с ним так долго, как это удалось сделать мне. Тем не менее, я решил подождать. Информационное сообщение, конечно, вызвало бы резонанс, но ненадолго. Поэтому я решил держать порох сухим и подождать, не принесет ли моя встреча с Кимом более долгосрочной выгоды.

Подумав, я решил, что нужно проинформировать посольство. И в то же утро, когда ощущение похмелья притупилось, я отправился в большой псевдоготический особняк на набережной напротив Кремля. Советник-посланник Том Бримелоу был в своем кабинете, и в ходе дежурного обмена любезностями я сунул ему листок бумаги с надписью: "... Я видел Кима Филби вчера вечером. Думаю, вам хотелось бы знать об этом". Сначала Том никак не отреагировал, но через несколько мгновений сказал: "Я вспомнил... Мне надо поговорить с послом, я скоро вернусь". Спустя пару минут он вернулся вместе с послом, сэром Хамфри Тревелианом, который поздоровался со мной коротким кивком. После этого Том молча отвел нас в "безопасную комнату" посольства – небольшую защищенную электронным щитом комнатку в подвале, где можно было говорить , не опасаясь прослушки.

Через день-два во дворе (своего дома), меня перехватил один из первых секретарей посольства, подсунувший мне сложенный лист бумаги: "От посла, – сказал он и добавил, понизив голос, – когда прочтете, лучше спустить в унитаз". Я развернул бумагу и увидел одно-единственное предложение, отпечатанное на машинке: "Лондон советует разорвать контакт".

Будучи московским корреспондентом Би-би-си, я никогда не строчил секретных записок в посольство и не пьянствовал с секретными агентами. И все же, через 50 лет после открытия корпункта, московские корреспонденты до сих пор пишут о шпионских скандалах. В конце концов, шпионаж не закончился вместе с холодной войной.

Как и большинство иностранных журналистов, работавших в то время в Москве, де Мони был уверен, что его квартира прослушивается. И хотя осознание этого было неприятно для его семьи, иногда это приводило к комичным ситуациям.

Во время визита в Москву генерального директора Би-би-си Хью Грина и главы отдела по внешним связям Дональда Стивенсона, корреспондент пригласил их – и британского посла Хамфри Тревелиана – пропустить по рюмочке у себя дома.

"Вдруг Дональд сказал: "Дружище, я хотел спросить вот о чем: правда, что госпожа Фурцева – любовница Хрущева?"

Сэр Хамфри вмешался до того, как я опомнился. "Миссис Фурцева является министром культуры СССР", – твердо заявил он.

"Да, я знаю, – невозмутимо сказал Дональд. – Но является ли она любовницей Хрущева?"

Посол поднял глаза к потолку и громко и решительно объявил: "Миссис Фурцева - министр культуры СССР".

Я увидел, как Дональд открыл рот, чтобы еще раз повторить свою попытку. И тут, к счастью, до него дошло. Неловкое молчание продолжалось буквально одну секунду, после чего мы поменяли тему разговора".

Свои сообщения де Мони часто посылал из Центрального телеграфа на улице Горького. Советские люди приходили сюда, чтобы отправить телеграмму или телекс, послать письмо или сделать междугородний звонок. Де Мони часто приходилось заранее заказывать разговор с Лондоном. Когда наступало время, он заходил в кабинку и начитывал текст сообщения. По крайней мере, так было в теории. Но иногда связи не было. Это происходило так часто, что де Мони даже написал жалобу министру связи Советского Союза.

С тех пор, конечно, технологии ушли далеко вперед. Сегодня московский корреспондент передает радиорепортажи по своему мобильному телефону, который может использовать и для передачи телевизионной картинки. Что касается Центрального телеграфа, то оттуда можно отправить телеграмму. Но старые советские телефонные кабинки уже убрали, а в зале, где они находились, сейчас банк и кафе.

Я отправился в это кафе. Еда там неплохая, но, конечно, не такая экзотичная, как некоторые из деликатесов, которыми угощали де Мони в 60-х годах. Тогда все иностранные корреспонденты, базирующиеся в Москве, и весь дипломатический корпус, получали приглашения на пышные кремлевские банкеты. Де Мони видел в этом попытку Хрущева произвести впечатление на внешний мир.

Избранные гости и члены Политбюро группировались у главного стола, а остальные циркулировали между двумя длинными столами, стоявшими по сторонам. И все три стола ломились от самых потрясающих яств, какие только можно представить – от россыпей лучшей иранской икры из южной части Каспийского моря, комками лежащей на хрустальных блюдцах, окруженных колотым льдом, до больших тонко нарезанных пластин копченого лосося и осетра. Официанты сновали с подносами, на которых – деликатесные горячие закуски, мороженое и шампанское, кофе и армянский коньяк.

Сегодня у московского корреспондента меньше возможностей столь изысканно пировать на вершине российской власти. Но будем позитивны: выбор, куда пойти, у него гораздо больше, чем когда-либо был у де Мони. В современной Москве – огромное количество кафе, кофеен и ресторанов. В супермаркетах прекрасный выбор продуктов, причем многие из них работают круглосуточно. Советское понятие "дефицита", к счастью, ушло в прошлое.

Эрик де Мони провел в Москве три года. За это время он сообщал о таких важных событиях, как полет в космос первой женщины-космонавта и отстранение Никиты Хрущева от власти. В 1966 году де Мони покинул Москву и переехал в парижское бюро Би-би-си. Шесть лет спустя он вернулся в СССР.

В 1974 году он сообщил об аресте писателя-диссидента Александра Солженицына. Всего за несколько часов до этого де Мони записал, как Солженицын читал отрывки из своей книги "Архипелаг ГУЛАГ". Ленту с записью нужно было быстро доставить в Лондон.

Остроумный выход из положения придумала жена де Мони Элизабет. В обычном сувенирном магазине она купила кассету с записями ансамбля Советской Армии. Затем Элизабет заменила ленту на запись Солженицына. И возвращавшийся в Лондон друг семьи контрабандой перевез кассету через границу. Так, с помощью лучших певцов Советской Армии, им удалось обмануть систему.

В мемуарах де Мони меня поразило, как много изменилось в России за последние 50 лет и как много осталось неизменным. Будучи иностранным корреспондентом в Москве, Эрик де Мони не мог отъезжать более чем на несколько километров советской столицы без специального разрешения властей. У меня гораздо больше свободы, хотя даже сегодня некоторые районы страны остаются для меня закрытыми. Но сегодня, как и в 1963 году, не так-то просто иметь дело с чиновничеством. Я чувствую, что многие чиновники все еще смотрят на западных журналистов с глубокой подозрительностью. Де Мони писал о "больших противоречиях между теплом и щедростью друзей с одной стороны и бездушием системы с другой". Это верно и сейчас. Россияне, которые не вписываются в "систему" или открыто критикуют ее, могут попасть в число смутьянов или даже врагов России.

Но есть в сегодняшней России одна история, которую, я уверен, Эрик де Мони рассказал бы с большим удовольствием и гордостью. Для этого нужно отправиться на тысячу километров к востоку от Москвы.

И я лечу в уральский город Пермь и посещаю репетицию в Пермском театре оперы и балета. Это один из старейших и самых успешных музыкальных театров России . А его генеральный менеджер и исполнительный продюсер – Марк де Мони, сын первого корреспондент Би-би-си в Москве. Марку было всего три года, когда в 1974 году закончилась вторая московская командировка его отца. Прошли годы, и он вернулся, чтобы учиться в Санкт-Петербургской консерватории. Марк, как и его отец, был очарован Россией.

"Отец любил русскую культуру, литературу и музыку, и я думаю, это невольно передалось и мне, – говорит Марк . – Я не понимал этого до тех пор, пока мне не исполнилось 16 или 17 лет и нужно было определиться, какую специальность изучать в университете. Понимание пришло, как вспышка: я вдруг осознал, что хотел бы изучать русский язык, путешествовать по России и открыть для себя страну, о которой так много слышал от отца. Ведь я рос с постоянным ощущением России и Советского Союза – этой огромной таинственной земли. Я эмоционально связан с Россией. Россия – эмоциональное место".

В небольшом репетиционном зале, завороженный, я слушаю, как солист вкладывает душу в арию из "Чио-чио-сан". И соглашаюсь с Марком: Россия – эмоциональное место. Это страна больших сердец и великих талантов. Но также и огромных проблем и глубокого разочарования.

Россия – красавица и чудовище. И главной проблемой для московского корреспондента было и будет: как представить полную картину.