"Пятый этаж": Как Путин архивариусом стал

Президент России Владимир Путин подписал указ, согласно которому руководство деятельностью Федерального архивного агентства будет напрямую осуществлять глава государства.

Решение объясняется тем, что материалы, которыми располагает ведомство, представляют "особую ценность для государства". Казалось бы, у президента России и так немало забот, особенно сейчас, тем не менее он посчитал необходимым лично контролировать деятельность архивного ведомства. На фоне разгоревшейся в последние годы в России борьбы с "фальсификацией истории" решение Путина выглядит неоднозначно. Для чего главе государства лично руководить архивами страны?

Ведущий программы "Пятый этаж" Михаил Смотряев обсуждает эту тему с заместителем председателя Информационно-научного и просветительского центра общества "Мемориал" Никитой Петровым и директором интститута Всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном

Загрузить подкаст программы "Пятый этаж" можно <link type="page"><caption> здесь</caption><url href="http://www.bbc.com/russian/multimedia/2011/03/000000_podcast_5floor_gel.shtml" platform="highweb"/></link>.

Михаил Смотряев: Причину того, почему Владимир Путин возложил на себя еще и руководство архивами, в российских неофициальных СМИ объясняют желанием перевести борьбу против фальсификации истории на новый уровень и держать ее под личным контролем. Но так ли все просто?

Никита Петров: Это скорее из разряда конспирологических теорий. Это аппаратный шаг по повышению статуса архивного ведомства, вывода его из подчинения Министерства культуры. Это нормально, в 90-е годы архивное ведомство было самостоятельным и практически имело статус министерства. Я надеюсь, что это облегчит доступ исследователей к архивам, потому что министерство культуры и непосредственно министр насадил на историческом поприще некую лысенковщину, когда тиражировались мифы, создавались препятствия свободной работе исследователей в архивах.

Возможно также увеличится финансирование архивов, которые в этом нуждаются, чтобы сохранять коллекции и обеспечивать гражданам доступ к ним. Конечно, сам президент руководить архивами не будет, у него на это нет ни времени, ни сил. Это такое символическое курирование.

Александр Чубарьян: Я когда-то был президентом общества российских архивистов. За образование этого самостоятельного ведомства выступали очень долго. Архивная служба – это не только материалы для историков. Там, например, личные дела для восстановления пенсии. Это общегосударственная служба, которая существует во многих странах. В США глава главного архивного ведомства назначается конгрессом по представлению президента. То же и в Китае.

Этот шаг восстановит статус архивной службы. Профессиональные историки возлагают на это большие надежды. В этой службе есть глава, есть общественный совет, коллегия, которая теперь получает большие полномочия. У нас есть большие проблемы, связанные с рассекречиванием секретных документов. Этот процесс очень затягивается. С повышением статуса, под патронажем президента, процесс ускорится, и историки получат более легкий и важный доступ к архивным материалам.

М.С.: Возникает ряд вопросов. С одной стороны, документов, до которых историкам, не связанным со спецслужбами, добраться трудно, не так уж много. С другой, под лозунгом борьбы с фальсификацией истории воюют с фактами уже не один год. Поговорка, что Россия – это страна с непредсказуемым прошлым, обретает новый смысл. Поэтому ваш оптимизм представляется мне излишне преждевременным.

Н.П.: В отношении аппаратной составляющей я вижу определенный положительный шаг. Когда же мы говорим о рассекречивании, то здесь я не вижу не только подвижек, но и людей, которые могли бы этот процесс двинуть вперед. Процедура рассекречивания донельзя забюрократизирована и усложнена. Каждую бумажку должны посмотреть эксперты из ведомств. Это затягивается очень надолго.

Но в законе о гостайне указано, что максимальный срок засекречивания – 30 лет, и продлевается он в исключительных случаях. А на практике продление сроков секретности стало нормой, а рассекречивание – реже. Это попрание прав исследователей. Мы много обращались в суды, но все дела были проиграны, потому что суды – на стороне государства, независимого суда у нас нет. Я жду кардинального решения, когда все старше 30 лет будет безусловно открыто. Президент способен на этот шаг, но, возможно, он не захочет это сделать.

М.С.: Он был на него способен и 5 лет назад, но не сделал.

А.Ч.: Проблемы есть. Много бюрократических препятствий, но я думаю, что переподчинение облегчит ситуацию. Кроме того, есть реальные трудности, а есть мифы. У нас открыты архивы Сталина, Андропова, Брежнева, и эти ранее недоступные бумаги достаточно известны. Открыты почти все материалы Политбюро, просто люди не ходят туда работать.

М.С.: Открыты для всех, или только профессиональных историков по предъявлении регалий и рекомендаций?

А.Ч.: Регалии тут ни при чем. Мой сотрудник, доктор наук, работал в архиве Андропова и Сталина, никаких регалий не имеет, молодой сотрудник. Правда, есть привилегии для сотрудников – участников международного проекта. У меня сейчас готовится сборник документов с Литвой и Латвией. Оттуда приезжали историки, и я написал письмо в архив МИД. Отношения с этими странами не слишком хорошие, но эти историки получили все документы, которые они хотели. Есть в МИДе и засекреченные документы, шифротелеграммы, но это не предмет произвола, а существующая система. Ограничения есть в каждой стране. У нас есть большой проект с Германией по истории II мировой войны, и немецкие коллеги говорили, что получают многие необходимые документы.

Н.П.: Совершенно недопустимо, что в коллекции документов Сталина самые важные документы не рассекречены. Сталин умер более 60 лет назад. Как можно в его бумагах что-то оставлять секретным? Это невыполнение закона о гостайне. Приказы Ставки верховного командования, переписка Сталина и МГБ, и не шифровки, а докладные записки. Я не говорю о многих документах на ведомственном хранении. Они входят в государственный архивный фонд, но находятся на депозитарном хранении в МИД, в ФСБ, МВД, Министерстве обороны, службе Внешней разведки. Они рассекречивают документы, но не ставят об этом в известность общественность, не публикуют их списки.

Вы не можете там работать, как в государственных архивах, вам не дадут описи или справочного аппарата. В любой государственный архив может прийти человек и работать, ему даже не надо объяснять цель своей работы. У него есть право российского гражданина пользоваться архивным фондом Российской Федерации. Процесс рассекречивания имеет некоторый характер вкусовщины: эксперты смотрят и говорят – это чувствительный материал, мы его рассекречивать не будем.

Так происходил процесс рассекречивания деятельности аковцев в Польше. Надо было показать, что аковцы стреляли в спину Красной Армии, и отбор материалов для рассекречивания происходил именно с этой точки зрения. Это хуже любых фальсификаций, потому что это разжигание противоречий и сознательное искажение истории.

М.С.: Такое избирательное рассекречивание может быть инструментом политики. Для создания исторических мифов, их поддержания или наоборот.

А.Ч.: Есть трудности, субъективизм и вкусовщина. Там работают разные люди, с разной ментальностью. К работе привлекаются люди пожилого возраста, они имеют свои пристрастия. Но в целом в стране сдвиги в сторону большей открытости. Институт истории России дал 8 или 9 томов абсолютно уникальных документов под названием "Лубянка - Сталину". Но исследователи ее плохо используют. Я работал в комиссии, издавшей 4 тома документов по Катыни. Издали эту серию вместе с поляками, и никаких сложностей не имели. Это дало основание польскому послу сказать на презентации, что политический вопрос по Катыни закрыт.

Н.П.: Но постановление прокуратуры о прекращении катынского дела засекречено.

А.Ч.: Я возглавлял проект рассекречивания архивов Коминтерна. Там колоссальное количество документов. Всего 3-4 процента не были рассекречены, из-за связи с разведывательной информацией, это не рассекречивается ни в одной стране.

М.С.: Рассекречивание подобных архивов интересно для историков, но для нашей повседневной жизни никакого значения не имеет. И избирательность имеет место. Насколько это нормально?

А.Ч.: Среди экспертов есть люди, у которых "запретительный синдром". Это правда.

М.С.: Может быть, за исключением архивов, связанных с текущей деятельностью спецслужб, по прошествии некоторого времени все должно быть автоматически рассекречено? Это, хотя бы в теории, справедливый подход? Он где-то применяется?

Н.П.: Разумеется. В странах постсоветского пространства – на Украине, в Прибалтике. Рассекречено все до 1991 года, это архивы другого государства. В 1917 году молодая Россия не сочла возможным сохранять тайны царского режима. Это было бы нормально и для нас – у нас не может быть политических тайн СССР.

М.С.: Во всех ваших примерах документами легко воспользоваться для компрометации предыдущего режима.

Н.П.: Мы не ставим цели компрометации, историки сами разберутся. Мало ли из каких соображений исходит новая власть на Украине, и так далее. У нас есть закон, который говорит о сроке до 50 лет для документов разведки и 30 лет для всех остальных. Если его не соблюдать, проблемы вкусовщины и избирательного рассекречивания никуда не денутся. Катынское дело до сих пор не решено, поскольку постановление прокуратуры, которое аккумулирует результаты расследования, целиком засекречено. Множатся спекуляции на эту тему, поливают грязью ученых, которые рассказывают правду о катынском преступлении. Что можно противопоставить мутному валу псевдопартиотической серой литературы? Только исторические факты, открытые архивы.

А.Ч.: Это общемировая практика, такая серая беллетристика есть во всех странах.

Н.П.: Но не во всех странах ее больше, чем нормальной исторической литературы.

А.Ч.: У нас в истории очень много мифов, но мы же говорим о профессиональных историках? И я согласен, что лучший ответ на них – правда и документы. Это издержки процесса свободного издания книг.

М.С.: Это две параллельные вещи, не связанные друг с другом. Можно рассекречивать документы "секции 51", связанной с пришельцами, но в любом книжном магазине будут горы литературы о том, "как меня похитили пришельцы". Но есть четкое разделение историков и беллетристов.

Н.П.: Отрицатели советской, сталинской вины за катынское преступление уже работают в вузах и академической среде, профессиональной музейной среде. Это новая реальность.

А.Ч.: С этим трудно бороться.

Н.П.: А кто мешает президенту распорядиться рассекретить этот документ?

А.Ч.: Меня за некоторые вещи очень жестко критикуют. В социальных сетях писать можно, что хочешь. Для меня самый лучший ответ – не обращать внимания.

М.С.: Поможет ли некая единая государственная политика - полное открытие архивов в допустимом законодательством пределах, каталогизация, вывесить все в интернете, чтобы любой желающий с цитатами в руках мог опровергнуть любого борзописца?

А.Ч.: В коллегии Росархива, куда я вхожу, такое намерение есть. Подвижники, работающие в архивах – не высокооплачиваемые люди, стараются сделать так, чтобы материалы были доступны для широкой публики.

М.С.: Работа подвижников и каталогизации – это одно, а установка на уровне Кремля – совсем другое.

Н.П.: Государство поддерживает компьютеризацию и помещение архивных документов в интернет. Это делается и ведомственными архивами, например, Министерством обороны, и Государственным архивом Российской Федерации, где Сергей Мироненко очень много для этого сделал. Но нужно четко сказать: если не будет исполняться законодательство в архивном деле, то цивилизованного подхода не будет. Закон дает исследователям широкие права доступа, но они постоянно нарушаются.

М.С.: Ситуация в архивной отрасли похожа на ситуацию во многих других, строгость российского законодательства и необязательность его исполнения существуют в шутках в течение веков.