«Картина мира разрушается полностью». Как психологи работают с украинскими детьми, вернувшимися из оккупации

Спокойные цвета в одежде, отсутствие украшений, запрет на физический контакт и на вопросы о доме — такие правила знакомства с детьми, спасшимися из оккупации и депортации, действуют у психологов фонда «Голоса детей». Специалисты центра также сопровождают выехавших из оккупации или возвращённых из России детей на первых опросах службами безопасности, чтобы сделать процесс менее травматичным.

В декабре 2024 года подросток с помощью волонтеров выбирался из оккупированной части Луганской области к маме в Польшу. Ему пришлось бежать без телефона, чтобы его не могли отследить по сигналу, лишний раз не выходить из машины и скрываться от камер наблюдения на автозаправках, когда приходилось пользоваться туалетом.

К своим 14 годам подросток успел пережить смерть двоих самых близких людей — лучший друг погиб от осколочного ранения, а бабушка скончалась у него на глазах от рака. Интервью с ним опубликовало издание Kyiv Independent, и оно показывает, с какими травмами и рисками подчас приходится сталкиваться несовершеннолетним, чтобы перейти на подконтрольную Украине территорию и воссоединиться с родителями. Именно таким детям и подросткам помогают психологи фонда «Голоса детей».

Вывоз детей из Украины в Россию — одна из самых болезненных тем войны. По данным украинского сайта «Дети войны», всего были незаконно перемещены или депортированы около 20 тыс. детей. Родственникам, волонтерам, правозащитникам и украинским чиновникам пока удалось вернуть домой около полутора тысяч из них.

Дети и границы

Российские чиновники, и прежде всего уполномоченная по правам ребенка Мария Львова-Белова, называют вывоз детей, их паспортизацию и устройство в семьи «эвакуацией» и «спасением». Международное право оценивает это иначе. В марте 2023 года Международный уголовный суд выдал ордера на арест президента Владимира Путина и Львовой-Беловой — их подозревают в незаконной депортации украинских детей.

Львова-Белова при этом сама рассказывала, что усыновила подростка из Мариуполя и выкладывала в своих соцсетях его фотографии. Но после ордера МУС информации о похищенных детях в российском публичном пространстве стало гораздо меньше.

Вывоз детей начался еще за несколько дней до полномасштабного вторжения. Он проходил в несколько волн, и украинские правозащитники определяют несколько больших групп, с очень разными обстоятельствами и судьбами.

Первой массовой группой были дети-сироты. Сначала их вывозили из интернатов в самопровозглашенных ДНР и ЛНР, а затем, по мере того, как Россия оккупировала новые украинские территории, — из Херсонской, Запорожской, Николаевской и других областей. Точное их число неизвестно, российские власти называли цифру «до 2,5 тыс. человек». Детям массово оформляли гражданство России. Позже как минимум 380 из них передали под опеку в российские семьи.

Вторая группа — это дети преимущественно из Харьковской и Херсонской областей, вывезенные во время оккупации в августе-октябре 2022 года в оздоровительные лагеря в Краснодарский край и в аннексированный Крым. После освобождения украинской армией их родных городов и сел Россия не стала возвращать их организованно. Тем не менее большинство детей из лагерей отдыха смогли вернуться домой, хотя некоторым понадобилось на это больше полугода.

Еще одна группа — дети, которые оказались разлучены с родными в ходе боевых действий или же чьи родители погибли или пропали без вести. Про такие случаи известно меньше всего, установить их число по открытым источникам невозможно.

Наконец, еще одна группа — это дети с оккупированных территорий, как разлученные с родителями или близкими из-за обстоятельств войны, так и живущие с семьями, однако пытающиеся вырваться из оккупации на территорию, подконтрольную Украине.

«Есть тенденция парням выезжать за какое-то время до 18-летия, чтобы не идти в оккупационный военкомат», — говорит ведущий специалист по медиакоммуникациям фонда Ольга Ерохина.

По словам правозащитницы Дарьи Касьяновой, главы Украинской сети за права ребенка (сеть состоит из 39 правозащитных организаций), сейчас у них в работе более 50 кейсов с запросами на возвращение детей. Все чаще с просьбой о помощи пишут сами дети и подростки с оккупированных территорий. При этом за три с лишним года большой войны возвращать детей на территории под контролем Украины стало гораздо сложнее. Особенно сложно организовать выезд из оккупации, даже если в Украине или Европе ребенка ждут его кровные родственники.

Дарья Касьянова приводит в пример ситуацию, когда бабушка двоих сестер, проживающих на оккупированной территории, отправилась в школу, чтобы предупредить, что дети будут уезжать к отцу и попросить справку о том, что они там учились.

«Вечером в квартиру вваливается куча мужиков с оружием, в форме, перерывают квартиру, забирают телефоны, забирают все документы у детей и говорят, что мы будем за вами следить, вы не имеете права никуда выезжать», — рассказывает правозащитница.

«Если раньше требовалось две недели для того, чтобы спланировать и оформить все документы, то сейчас у нас есть кейсы, над которыми мы работаем по девять месяцев, потому что возвращение ребенка блокируется оккупационными властями, у детей отнимают оригиналы документов и их запугивают», — объясняет Касьянова в интервью Би-би-си.

Часть детей выезжает, уже став юридически взрослыми — после совершеннолетия, когда для выезда на подконтрольную Украине территорию больше не нужно согласие родителей или опекунов.

Истории девушки, родители которой спустя месяц после полномасштабного вторжения выехали в Россию, и она ждала совершеннолетия, чтобы самостоятельно вернуться на территории под контролем Киева, и еще одной, десять лет прожившей в оккупации и сумевшей выехать только в свои 18 лет, рассказали в марте этого года сразунесколько украинских СМИ. Обеим девушкам помогали психологи фонда «Голоса детей».

«Худшее, что [одна из девушек] описывает, — это опыт допроса ФСБ при пересечении границы. Когда мы встречаемся с детьми в Киеве, они часто говорят, что это самое травматичное», — рассказывала глава фонда Елена Розвадовская.

Один из сотрудников ФСБ потребовал у девушки исполнить гимн России, слов которого она не знала. Ей пришлось учить слова прямо на границе с телефона. «В конце концов, после часов принуждения, она все-таки выучила слова и начала петь. Один из ФСБшников подпевал ей. Но она сделала ошибку — и в словах, и в мелодии. Оказалось, что и тот ФСБшник не знал правильного текста и мелодии. Ситуация была абсурдной», — рассказала Розвадовская.

«Даже если не было насилия, сама дорога в Украину с прохождением блокпостов и пересечением границы с долгими допросами и долгими проверками телефонов и личных вещей, является испытанием. Ребенок уже приезжает в морально тяжелом состоянии, — объясняет психолог Наталья Сосновенко. — Был случай, когда ребенок работал с психологом, потом семья выехала в Европу, и его триггернуло само прохождение границы, вернуло в кризисное состояние».

«Им навязывают мысль, что Украина в них не нуждается»

Психологи фонда «Голоса детей» начинают работать в первые часы после возвращения ребенка в составе мультидисциплинарной команды в офисе украинского омбудсмена Дмитрия Лубенца. Они, в том числе, сопровождают первичный опрос ребенка работниками прокуратуры и СБУ, фиксирующими преступления, которые совершались против детей. Фонд участвует в этой работе с 2023 года, всего его психологи сопровождали 130 возвращенных детей.

Изначально процедура называлась допросом, однако позже ее переименовали в «интервьюирование», чтобы избежать пугающих ассоциаций. По словам психолога фонда Натальи Сосновенко, главная задача интервьюирования — не ретравматизировать ребенка. Дети сами не могут просчитать и оценить, как на них повлияет разговор.

Сосновенко рассказывает, что было немало случаев, когда дети давали интервью следователям или журналистам, а потом психологам приходилось работать с последствиями. В 2025 году специалисты фонда выпустили видеокурс для журналистов о том, как этично работать с детьми, пережившими войну (он доступен на Youtube на украинском с английскими субтитрами). Аналогичные инструкции были созданы и для работающих с детьми сотрудников правоохранительных органов.

Процесс интервьюирования начинается с налаживания эмоционального контакта с ребенком. Это не быстро, от часа до шести. «Если мы, психологи, видим, что ребенок сегодня не готов, то мы предлагаем перенести интервьюирование», — говорит Сосновенко.

По словам сотрудников фонда, у всех детей есть опыт насилия, если не физического и сексуализированного, то психологического и экономического. Детей-сирот вывозили обманом и рассказывали, что все перемены временные. Детей, застрявших в лагерях отдыха, перевозили с места на место — они не знали, куда именно их привезут и что будет дальше, как долго им придется еще быть в России, некоторые не знали, вернутся ли они вообще к родителям в Украину.

«Приходилось делать то, чего не хотелось. Сниматься для ТВ, иметь дело с российской символикой, посещать милитаризованные кружки, даже если неинтересно», — перечисляет Ольга Ерохина. В оккупации дети живут под постоянным давлением: им нельзя говорить на украинском языке, они не могут открыто учиться онлайн в украинских школах и сталкиваются с обысками и допросами. Российские соцработники, службы и психологи могут запугивать детей перед возвращением, что их ждут санкции и наказания в Украине.

Отдельная проблема — принудительная милитаризация детей. По данным Йельского университета, Россия создала, вероятно, беспрецедентную по масштабам систему идеологического перевоспитания и военной подготовки детей из Украины в самых разных учреждениях — детских домах, школах, санаториях, досуговых центрах и даже в монастыре.

Всего расследователи насчитали 210 учреждений, где такая обработка происходит. По меньшей мере в 39 из этих объектов дети, вывезенные из Украины, проходили военную подготовку — участвовали в парадах и строевых упражнениях, собирали дроны, изучали российскую военную историю.

Продолжительность такого «перевоспитания» может быть как короткой, в несколько недель в рамках смен в лагерях отдыха, так и постоянной — например, в школах или кружках. «Им навязывают мысль, что Украина в них не нуждается», — говорила Би-би-си Дарья Герасимчук, уполномоченная президента Украины по правам ребенка.

Все это вызывает «страх за свою жизнь и безопасность, ребенок в очень строгих рамках под постоянным прессингом, у него нет выбора, он не может делать, что хочет», объясняет психолог Наталья Сосновенко. Особенно страдают подростки, у которых потребность в контроле над своей жизнью значительно вырастает.

Сосновенко доводилось работать с мальчиком, переданным в России под опеку. Вернуться в Украину ему удалось лишь с четвертой попытки, до этого его трижды не пропускали на границе. «Картина мира разрушается полностью: принудительное перемещение, новые правила в семье, куда их поместили. Безысходность, непонимание, кто они и какие они, растерянность. Детям тяжело понять реальность и возникает чувство вины, что это с ними что-то не так, если это с ними случилось», — объясняет психолог.

Чувство контроля

Первое, что делают психологи при знакомстве — возвращают ребенку контроль над ситуацией. «Сначала всегда проводим экскурсию по помещению, показываем, что где находится, где убежище в случае тревоги, где можно попить воды, поесть, сходить в туалет, где какие игрушки, выходим за заднюю дверь. Ребенок чувствует себя более безопасно, когда он знает помещение и может сделать перерыв в любой момент», — говорит Сосновенко.

В самом начале у ребенка выясняют, как лучше к нему обращаться. «Еще очень важно физически не трогать ребенка, на это строгий запрет, только если он сам не проявит инициативу», — также уточняет психолог. Специалисты одеваются нейтрально. «Мы не знаем, какие запахи, какие цвета могут быть триггером. Поэтому важны маленькие детали, на которые мы редко обращаем внимание в обычной жизни», — говорит Сосновенко.

Часто интервьюирование проходит по методике «Барнахус» — это международная система работы с детьми, пострадавшими от насилия, существующая с 1990-х годов. Она подразумевает, что помещение для опроса выглядит как игровая комната, чтобы создать для ребенка максимально комфортную обстановку («мы можем играть, ползать на четвереньках», — рассказывает Сосновенко).

Следователи могут находиться в другой комнате и наблюдать за происходящим по видео. Следователи также могут указывать психологу, что важно уточнить, а уже психолог выбирает формулировки, как адаптировать вопросы так, чтобы получить максимально точный юридически ответ в зависимости от возраста ребенка и при этом не ретравматизировать его. Если ребенок предпочитает говорить на русском, психологи говорят с ним на русском.

«Даже элементарные вопросы, которые в довоенное время были невинными, сейчас могут оказаться супертравматичными. Например, „где ты живешь“ или „как выглядит твой дом“. Если дом в оккупации, а они выехали, для детей это утрата. Даже если дом остался целым, особенно если он остался целым, если остались друзья в оккупации, это травма. Они проживают утрату. Вопросы про родителей тоже могут быть травматичными, если кто-то погиб или был ранен. Сначала надо, чтобы ребенок рассказал, что он может рассказывать. И с опорой на это уже задавать вопросы. И важно смотреть на его состояние», — объясняет Сосновенко.

Для подростков наиболее травматичными могут оказаться вопросы про друзей. Утрата окружения для них наиболее болезненна. «С одной стороны, они взрослые по виду и по паспорту, но психологически они могут регрессировать, им тоже трудно дается адаптация, опыт долгой оккупации и, особенно если они несколько лет хотели выехать и только вот сейчас смогли, у них есть разочарование в мире», — говорит Сосновенко. Самым долгим опытом работы с одним пациентом были для нее год и четыре месяца — девушке было 17 лет на момент возвращения в Украину.

У детей с травмой войны и оккупации могут быть и физиологические проблемы. «Кто-то не может спать, у кого-то тревожное расстройство, у кого-то панические атаки. Мы работаем и с родителями, потому что им надо понимать, что именно происходит с ребенком: что могут быть перепады настроения, что если был активным, он может стать замкнутым, что может появиться агрессивное поведение», — объясняет Сосновенко.

Один психолог фонда может работать с родителем, а другой с ребенком, и такая работа может требоваться от месяца и до года.

Спокойствие и безоценочность

Еще один принцип работы, о котором говорят специалисты фонда — не проявлять свои эмоции, даже когда ребенок рассказывает об ужасных событиях. «Если чувствуете страх, важно его не показывать и если проявлять эмпатию, поддержку, то так, чтобы ребенок не чувствовал себя жертвой, — говорит Сосновенко. — Элементарные правила: не причитать „что же с тобой было“, не говорить „это ужасно“, не навешивать ярлыки. Нейтральные фразы, внешнее спокойствие и внутреннее».

Психолог рассказывает, что один из их подопечных, пришел в учебное заведение, где все знали, откуда он приехал. И уборщица спросила у подростка с жалостью: «Ой, ты же приехал из оккупации». «Это не нужно, это их отталкивает и раздражает», — говорит Сосновенко.

Часто люди, которые общаются с выехавшими из депортации или оккупации детьми, уходят в две крайности, говорят специалисты центра. Они начинают либо жалеть — и тогда ребенок чувствует себя жертвой, у него может появиться выученная беспомощность. Либо героизируют, говорят «ты такой молодец», — тогда у ребенка может появиться установка «герои не плачут».

«Важно проявлять эмпатию и поддержку так, чтобы ребенок понимал свои внутренние силы», — говорит психолог.

«Основная задача — помочь ребенку понимать свои эмоции, — объясняет Сосновенко. — Они плохо их идентифицируют, потому что долго находились в ситуации, когда они научились не замечать ни свои желания, ни потребности, потому что это было небезопасно и надо было считывать, что можно и что нельзя сказать, и следить за реакцией. На осознание и принятие новой реальности нужно время».