"Голоса из архива"-13: Татьяна Литвинова, дочь комиссара иностранных дел СССР Максима Литвинова

В 13-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си – Татьяна Литвинова рассказывает о том, как ее родители, народный комиссар иностранных дел СССР Максим Литвинов и англичанка Айви Лоу, выжили в условиях сталинского террора.

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

Литвинова обменяли на Брюса Локхарта, и семья Литвинова переехала в Москву.

В этом отрывке передачи Татьяна Максимовна рассказала о том, как ее родители боялись ареста и как готовились к нему в разгаре сталинского террора в 1937-39 гг.

В предыдущих выпусках:

"Севаоборот", 21 июля 1991 года.

Татьяна Литвинова: Это верно. Была даже у него, это я потом узнала, договоренность с мамой. Мы - это уже после Америки - каждую ночь ждали. Отцу казалось невыносимым, что придут за ним, а он в пижаме.

Это уж... совсем унизительно, поэтому мы сидели и играли в бридж допоздна, часов до трех утра, потом решали почему-то, что - вот, уже не придут, - и ложились. Отец запирался в комнате, у него был с мамой...

Сева Новгородцев: Ну, отец ведь умышленно сидел до трех часов ночи и играл в бридж?

Татьяна Литвинова: Ну да, именно, чтобы его не взяли из постели, да. И, значит, маме он строго-настрого наказал не стучаться к нему ночью, только в одном случае она может постучаться: если они придут. И тогда он собирался застрелиться.

Леонид Владимиров (Финкельштейн): М-да...

Т.Л.: Вот такая была ситуация.

Л.В.: И это нарком!

С.Н.: Да, мы несколько забежали вперед в нашей хронологии, потому что, если мы находимся по структуре биографии вашего батюшки где-то еще в 1920-х годах, мы должны поговорить о его международных успехах.

Период, на который приходится вершина его карьеры - и в советской историографии есть две даты - 1933-34 годы, о которых я бы вас просил коротко рассказать. Две крупные заслуги Литвинова перед страной.

Т.Л.: Да. Ну, в 1933-м году он поехал в Америку и там с Рузвельтом договорился о том, о чем так было трудно - о признании Советской власти, и сразу у них установился какой-то контакт. А в 1934 году Советский Союз пригласили в Женеву, в Лигу Наций.

Собственно, в Женеву он ездил и до этого, но мы не были членами Лиги Наций, и Сталин его очень ценил за эти два достижения, и отец ощущал, что это - вершина его карьеры. Сталин ему подарил тут же свою бывшую дачу, и отец называл ее своей "Святой Еленой", потому что он понимал, что оттуда можно только вниз идти.

[Смеются]

С.Н.: Ну, вот здесь мы как раз можем подойти к периоду 1939-го года, когда отец ваш - как известный поборник и сторонник коллективной безопасности в Европе…

Т.Л.: Да, да…

С.Н.: ...он пытался завязать отношения с союзниками с нашими, с будущими советскими союзниками во Второй мировой войне, и что-то такое ему казалось странным в это время в работе правительства...

Т.Л.: Да, он стал чувствовать за несколько месяцев до пакта, что что-то ему мешает, что сзади, за спиной у него, что-то происходит. Он говорил маме: "Неужели они договариваются с немцами? Нет, этого не может быть!" Он все-таки не мог поверить в такое.

Но вместе с тем он не мог вести переговоры, которые шли тогда с англичанами и с французами. С одной стороны, и Запад тормозил, но и он - у него были связаны руки. И он даже подумывал об отставке. И поэтому эта гладкая формулировка... как то: "В связи..."

С.Н. и Л.В.: [хором] "По собственному желанию..."

Т.Л.: ..."по собственному желанию" - в данном случае не было такой ложью, как обычно.

С.Н.: А он ушел в отставку по собственному желанию?

Л.В.: Нет!

Т.Л.: Не так просто! Он написал письмо Сталину о том, что он чувствует, что в сложившейся обстановке он не может плодотворно работать на посту народного комиссара иностранных дел, и просил бы подыскать ему другую какую-нибудь должность.

Письмо это он написал, но не отправил. То ли он не решался, то ли он надеялся, что дела пойдут лучше. Но сейчас у меня такая рабочая гипотеза: все-таки он был не такой уж наивный человек. Письмо это лежало у него в кабинете в наркоминделе.

Он не мог не знать, что время от времени там производятся обыски. Тем более, к этому времени Деканозов и его бражка там были. Кроме того, мы на квартире однажды нашли даже отмычку. Возможно, что он рассуждал так, что чекисты найдут это письмо, не решатся скрыть его от Сталина, так что он свой сигнал подаст Сталину.

Он как бы ему не писал, Сталин как бы ему не отвечал. И когда уже он сдавал дела Молотову, они пришли в кабинет к нему, в наркоминдел, то это письмо там лежало. Так что тут получается так, что это его пожелание.

Л.В.: Я-то, извините, по своему жуткому возрасту помню это время. Помню, что тогда говорили. Не сразу, конечно, говорили, говорили через три месяца, просто никто не знал о пакте. А вот в августе сказали: а, теперь понятно - немцы не хотели вести переговоры с представителем Советского Союза, с евреем Литвиновым, и предложили, мол, его заменить, а оказалось ничего подобного.

Оказалось, Сталин был более, так сказать, любезен еще, чем мы думали, к Гитлеру, он снял Литвинова заблаговременно сам, без просьбы Гитлера, для того, чтобы заключить с немцами пакт.

Алексей Леонидов: Тактичный человек.

Т.Л.: Более того, я хочу добавить к этому, что, когда отец после переговоров с Рузвельтом в 1933 году по дороге домой был в Берлине день, и ему доложили, что Гитлер хотел бы с ним встретиться, это мой отец с ним не захотел встретиться, а не Гитлер с ним.

Л.В.: И правильно сделал, я думаю.

С.Н.: Ах так, да?

Т.Л.: Ну, он не мог встретиться с таким человеком!

С.Н.: Ну, ваш батюшка достоин тогда всякого уважения.

Л.В.: Ну, что вы, не помните, что написал… Я же цитировал Эренбурга на прошлой неделе… Он сказал, что Сталин вел террор избирательно, и никто не знал, кто выживет, кто нет, и говорит: ну, почему он уничтожил всех помощников Литвинова, а "строптивого" Максима Максимовича оставил в живых?

Т.Л.: Да, но дело в том, что это не совсем так. Эренбург не мог этого знать, как не знали мы, пока не вернулся после 17 лет заключения Гнедин.

Гнедин был один из ответственных работников наркоминдела, и, когда отец сдавал дела Молотову, он назвал - это я вам говорила уже - всех, и среди всех Гнедина он назвал, наиболее толковых работников, потому что он думал, что дела у нас общие, как бы он ни относился к Молотову.

Через неделю их всех не стало. А Гнедин потом мне рассказывал уже, я познакомилась с ним...

С.Н.: Отсидев какое-то количество лет...

Т.Л.: ...отсидев 17 лет, я только тогда с ним познакомилась, хотя я его фамилию слышала, но в доме как-то я не помню, чтобы он бывал. Его готовили, оказывается, с 1939 года в главные свидетели по процессу Литвинова.

Л.В.: Будущего процесса Литвинова!

Т.Л.: Да-да, готовился активно этот процесс, и только к середине октября 1941 года, когда немцы уже подошли к Москве, тот же следователь или другой, не помню, но вызвал Гнедина к себе и сказал: вот такие-то, такие-то, такие-то вопросы мы вам не задавали.

Эти вопросы все касались Литвинова. К этому времени Сталин вызывал Литвинова к себе, дал ему какие-то там поручения, а через месяц после этого послал его в Вашингтон.

С.Н.: То есть отца вашего спасло... неожиданный поворот в политике.

Т.Л.: Да, безусловно.

Л.В.: И в войне!

А.Л.: Да, и война.

Т.Л.: И потом, как известно, Сталин был очень терпеливый человек, у него времени было вагон, всегда мог его посадить...

Л.В.: Выжидал.

С.Н.: Я бы сейчас хотел вашу матушку вспомнить - вы знаете, в связи с чем? Ведь она же прожила в России, будучи иностранкой, самые страшные годы, когда иностранцев всех - ну просто сам бог тогда велел арестовать просто на месте за их "иностранность", - вот как ей удалось уцелеть во всей этой каше?

Т.Л.: Ну, одна есть теория, это была помощница моего отца, которая говорила: "Айви Вальтеровна, они давно решили что вы - сумасшедшая". И действительно, англичанка, сохранившая все свои английские качества, она выглядит безумицей там.

Л.В.: Скажем, чудачества.

Т.Л.: Чудачества, да. Она очень сочувствовала "советскому эксперименту", никогда не была антисоветской, охала по поводу разных неприятностей. Но один я помню эпизод, когда брат мой с товарищем сидели во время этих показательных процессов и тщательно их изучали по газетам - тогда же всё публиковали, все обсуждали.

Я помню, как мама проходила мимо них и говорила: "Ну, что вы все обсуждаете? Неужели вы не понимаете, что все это ложь?!" - и исчезла.

Л.В.: Ха-ха-ха…

Т.Л.: Она себе позволяла такие штучки. А другая теория, может быть: она в 1936 году поехала в Свердловск, где три года преподавала английский язык. И, может быть, просто исчезновение с горизонта - она не общалась тогда с иностранцами - может быть, это ее спасло.

Но был момент, когда там кругом нее стали арестовывать людей, и она ждала, что в любой момент это может и с ней произойти. Там был один американец - архитектор, который приехал во время кризиса на Западе в Россию заниматься строительством и там осел. Мама подружилась с этой семьей - она дружила со всеми, кто говорил по-английски, конечно.

И когда она решила, что, может быть, ее время тоже пришло, она, во-первых, попросила яду у соседки, которая была химиком - а мама учила ее дочку английскому и музыке, и потом пошла к жене этого архитектора, который уже собирался восвояси, поняв, что его не спасет его иностранное происхождение, и дала ей письмо, что в случае, если что-нибудь случится, она просит там опубликовать, на Западе. В письме она писала, насколько я знаю, что она всегда сочувствовала, не враг народа, но она видит и недоумевает по этому поводу - что люди без всякой причины исчезают, - и что ей страшно исчезнуть бесследно, и что хоть на минуту ее друзья или дети могут подумать, что она действительно враг народа.

Она дала это письмо жене этого архитектора. Потом летом, когда она приехала домой, папа ей говорит: "А я читал твое письмо. Мне его показывал Сталин. Он меня вызвал к себе, показал это письмо и сказал: "Успокойте, вашу супругу, ей ничего не угрожает". Мать Сталина не боялась, но боялась очень реакции отца.

Л.В.: Не боялась Сталина, но боялась Литвинова. Ха!

Т.Л.: А отец ей сказал: "Сильное письмо!"

С.Н.: И еще один эпизод я хотел, чтобы вы рассказали на прощание. Это когда отец ваш, вернувшись из Америки и получив отставку, и ожидая вот весь этот период страшный своего ареста, он искал себе работу и встретился со Ждановым. Вот этот эпизод, пожалуйста, расскажите нам.

Т.Л.: Да. Он написал Жданову письмо, что он считает себя еще, так сказать, не вправе быть в отставке, и хотел бы какого-нибудь поста, какой-то работы. Жданов его вызвал к себе и спросил: "Какой же работы вы хотели бы? Не хотите ли вы, скажем, возглавлять комитет по делам искусств?" Отец сказал: "Нет. Вот этой работы я бы не хотел, потому что я не верю в возможность декретирования искусства".

Л.В.: Ха!

Т.Л.: Тот сказал: "Но отчего чего же, вот мы покритиковали Зощенко - a надо сказать, что мой отец обожал Зощенко, как писателя! - и вот, смотрите, какое прекрасное он нам написал письмо". Отец прочитал письмо, сказал: "Письмо замечательное, но что он еще после этого написал?"

Л.В.: Ха-ха!

С.Н.: Это, конечно, колоссально смелый шаг, если учитывать обстановку, в которой это было сказано, и тот страх, который висел у вашего отца над головой.

Л.В.: "Строптивый Максим Максимыч", - сказал Эренбург!